Александр соколов рассказы

14.07.2019
0
16



rulibs.com : Проза : Современная проза : Глава 2. Теперь (рассказы, написанные на веранде) : Саша Соколов : читать онлайн : читать бесплатно

Глава 2.

Теперь

(рассказы, написанные на веранде)

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ. Он уезжал в армию. Он понимал, что три года не пройдут для него быстро: они будут похожи на три северные зимы. И не важно, куда его пошлют служить, пусть даже на юг, – все равно любой год из трех окажется невероятно длинной снежной зимой. Он думал так сейчас, когда шел к ней. Она не любила его. Она была слишком хороша, чтобы любить его. Он знал это, но ему недавно исполнилось восемнадцать, и он не мог не думать о ней каждую минуту. Он замечал, что думает о ней постоянно, и радовался, что ничего не хочет от нее, и значит действительно любит. Эта история продолжалась два года; он удивлялся, что не хочет думать больше ни о чем, и это не надоедает. А вообще-то, размышлял он, с этим надо кончать. Сегодня его провожают в армию, а завтра он уедет куда-нибудь далеко, в три зимы, и все там забудет. Он ей не напишет ни одного письма: она все равно не ответит. Вот он придет к ней и все расскажет. Он вел себя страшно глупо. Вечерами он гулял под ее окнами допоздна, а когда окна гасли, зачем-то еще стоял и стоял, глядя на черные стекла. Потом шел домой, там курил на кухне до утренних сумерек, стряхивая пепел на обшарпанный пол. Из окна виден был ночной дворик с беседкой. На беседке всегда светил фонарь, под которым прибили доску с надписью: «Летняя читальня». На рассвете взлетали голуби. Шагая в знобящих утрах призывной осени, он ощущал странную невесомость тела, которая сплеталась в его сознании с необъяснимостью всего, что он знал и чувствовал. В такое время он задавал себе много разных вопросов, но обычно не находил ответа ни на один – он шел к дому, где жила она. Она выходила из подъезда в половине восьмого и всегда миновала двор торопясь, а он наблюдал за ней из фанерной беседки, на которой тоже висел фонарь и такая же доска – «Летняя читальня». Глупая вывеска, думал он, глупая, летом никто не читает в беседке. Думая так, он следовал за девушкой на таком расстоянии, чтобы она не слышала и не чувствовала его за собой. Сейчас он вспоминал все это и понимал, что сегодня последний день, когда он сможет увидеть: девушку, двор, где она живет, «Летнюю читальню» в ее дворе. Он поднимается на второй этаж и стучит в ее дверь.

ТРИ ЛЕТА ПОДРЯД. Ее отец и я – мы работали в одном театре. Ее отец был актер, а я работал рабочим сцены. Однажды после спектакля он повез меня к себе домой, угостил заграничным вином и познакомил с ней. Они жили вдвоем на втором этаже желтого двухэтажного барака. Из окна их комнаты можно было увидеть другой такой же барак и маленькое кладбище с церковью посредине. Я забыл, как звали дочку актера. Но даже если бы я помнил сейчас ее имя, то не стал бы называть: какое вам дело. Так вот, она жила в желтом бараке на окраине города и была дочерью актера. Очень может быть, что вам нет до нее никакого дела. Но тогда вы можете не слушать. Никто никого не заставляет. А если говорить серьезно, то вы можете вообще ничего не делать – и я не скажу вам ни слова. Только не старайтесь узнать ее имя, а то я вообще не буду рассказывать. Мы встречались три года: три зимы и три лета подряд. Она часто приезжала в театр и просиживала целые спектакли в полупустом зале. Я смотрел на нее, стоя за дырявой кулисой – моя девушка сидела всегда в третьем ряду. Ее отец играл маленькие эпизодические роли и появлялся не больше трех раз за все представление. Я знал, что она мечтает, чтобы отец хоть раз получил большую роль. Но я догадывался, что он не получит хорошей роли. Потому что если актер за двадцать лет не получил стоящей роли, он никогда ее не получит. Но я не говорил ей об этом. Я не говорил ей об этом ни тогда, когда мы гуляли по очень вечерним и очень зимним улицам города после спектаклей и бегали за скрипящими на поворотах трамваями, чтобы согреться; ни тогда, когда мы в дождливые дни ходили в планетарий и целовались в пустом темном зале под искусственным звездным небом. Я не говорил ей об этом ни в первое лето, ни во второе, ни в третье, когда ее отец уехал на гастроли, и мы торопливыми ночами бродили на маленьком кладбище вокруг церкви, где росли сирень, бузина и верба. Я не говорил ей об этом. И еще я не говорил ей о том, что она некрасива и что я, наверное, когда-нибудь не буду гулять с ней. И еще я не говорил ей о других девушках, с которыми я встречался раньше или в другие дни того же времени. Я только говорил, что люблю ее – и любил. А может вы думаете, что можно любить только красивых девушек, или думаете, когда любишь одну, то нельзя гулять с другими? Так ведь я уже сказал вам – вы можете вообще ничего не делать в своей жизни, в, том числе не гулять ни с одной девушкой на свете – и я не скажу вам ни слова. Но не в этом дело. Речь идет не о вас, а о ней. Это ей я говорил, что люблю ее. И сейчас, если я когда-нибудь встречу ее, мы пойдем с ней в планетарий или на заросшее бузиной кладбище и там, как и много лет назад, я снова скажу ей об этом. Не верите?

КАК ВСЕГДА В ВОСКРЕСЕНЬЕ. А прокурор терпеть не мог родственников. Я вставлял ему стекла, а тут понаехала на дачу родня, и он ходил по участку весь какой-то белый с газетой под мышкой. Он был белый, как те места в газете, где ничего не написано. А все в дачном поселке и в деревне за лугом знали, что он терпеть не может ни родственников, ни беспорядка, потому что где родственники, там беспорядок, а где беспорядок – там и пьянка. Это он так говорит. Я сам слышал. Я вставлял ему стекла, а он в это время говорил так жене. И жена у него тоже интересная. Я ей и стекла сколько раз вставлял, и печь перекладывал, и сарай мастерил, а ни разу не угостила. Деньги дает, а насчет этого всегда ноль. Я за любую работу берусь. Я у людей гальюны чищу, а вот у прокурора не приходилось. Мне жена его не разрешает. Нечего, говорит, вам пачкаться – я сама. И правда. Раз весной я им стекла вставляю, а она берет в сарае лопату специальную – и давай дерьмо под деревья таскать. Потом она с этим делом покончила и попросила, чтобы я замок в гальюне врезал, чтобы можно было на зиму запирать, чтобы соседи ничего зря не таскали. А то таскают, говорит, почем зря: с удобрениями, мол, сейчас тяжело. Замок я, конечно, врезал, а потом сосед ихний, товарищ прокурора, попросил меня ключ к замку прокурорскому подобрать. Ну, угостил, все как следует быть. Ну и подобрал я ему, конечно, ключ. Только потом разговор такой в комендатуре слышу, что вроде бы у прокурора гальюн обчистили, когда прокурор в городе был. А мне-то что – я в комендатуре стекла вставляю, да и все. Мне в этом поселке работы на всю жизнь хватит. Зимой шпана всякая на дачах живет – стекла бьют, печки рушат, а мне и лучше. Как снег сошел – так и у меня работа пошла. Вот и позвал меня прокурор стекла чинить. Ему наши деревенские все стекла за зиму выбили. Даже на чердаке. И еще крышу на веранде проломили. Тоже моя забота. Будет время – и крышу починю. А в тот день с утра стекла вставляю. Прокурор в гамаке газету читает – то заснет, то проснется. Жена его в то же самое время яму огромную копает посреди участка. Зачем, спрашиваю. Я, отвечает, к яме по всему участку канавки проведу, чтобы все дожди мои были. Ладно, думаю, копай, а я стекла буду вставлять. А прокурор, говорю, то заснет, то проснется, а то уйдет из гамака, подойдет к забору и переговаривается с соседом, с товарищем прокурора. Что это, товарищ прокурор, говорит товарищ прокурора, у вас стекол-то совсем ноль? Да вот, прокурор отвечает, зимой здесь ветры, наверное, сильные – ветром и выдавило. Да, товарищ прокурора говорит, я слышал, у вас недавно и гальюн обчистили? Да, прокурор говорит, обчистили – хулиганье проклятое. Жаль, товарищ прокурора говорит, неприятно. А ведь сам же, сукин кот, и обчистил. А забавный человек этот товарищ прокурора. На дачу едет – одет как человек, а только приехал – это сразу на голову колпак какой-то, на себя рвань всякую натягивает, на ноги – галоши, и веревкой подпоясывается, а галоши веревочками подвязывает. Ладно, думаю, подвязывай, а я стекла стану вставлять. А вечером я с тебя, дерьмокрада, трехрублевку сдеру. А не дашь – товарищу прокурору обо всем доложить придется. Прокурор, он ведь беспорядка терпеть не может. И родственников. А они как раз к обеду и подъехали. Прокурор – он побелел весь, говорю, даже газету перестал читать. Ходит по участку – ногами одуванчики топчет. Он и сам на одуванчика похож – круглый и как пустая газета белый, а родственников у него полно – человек девять подъехало к обеду. Все веселые, игры сразу на траве затеяли, мальчишку прокурорского в ларек сразу послали. Ну и выступили мы в тот раз с ними. Славные же люди. Кто кондуктором в городе, кто шоферит, а двое лифтеры. Еще один тренер, и еще – экскаваторщик. И с ним дочка его была. У нас с ней все хорошо получилось, в самую тютельку. И погода как раз сухая оказалась – как всегда в воскресенье.

РЕПЕТИТОР. Учитель физики жил в переулке. Он был моим репетитором, и я на троллейбусе два раза в неделю приезжала к нему, чтобы заниматься. Мы занимались в маленькой комнате в полуподвале, где учитель жил вместе с несколькими родственниками, но я никогда не видела их и ничего о них не знаю. Я сейчас расскажу о самом учителе и еще о том, как и чем мы с ним занимались тем душным летом, и какой запах был в том переулке. В этом переулке постоянно и сильно пахло рыбой, потому что где-то рядом был магазин «Рыба». Сквозняк гнал запах по переулку, и запах проникал через открытое окно к нам в комнату, где мы рассматривали неприличные открытки. У репетитора была большая коллекция этих открыток – шесть или семь альбомов. Он специально бывал на разных вокзалах города и покупал у каких-то людей целые комплекты таких фотографий. Учитель был толстый, но красивый, и лет ему было не слишком много. В жару он потел и включал настольный вентилятор, но это не особенно помогало и он все равно потел. Я всегда смеялась над этим. Когда нам надоедало смотреть открытки, он рассказывал мне анекдоты и нам было спокойно и весело вдвоем в комнате с вентилятором. И еще он рассказывал мне про своих женщин Он говорил, что у него в разное время было много разных женщин: большие, маленькие и разного возраста, но он до сих пор не решил, какие все-таки лучше – маленькие или большие. Когда как, говорил он, когда как, все зависит от настроения. Он рассказывал, что был на войне пулеметчиком и там, в семнадцать лет, стал мужчиной. В то лето, когда он был моим репетитором, мне тоже исполнилось семнадцать лет. В институт я не поступила, и за это мне здорово досталось от родителей. Я завалила физику и пошла медсестрой в больницу. На следующий год я поступала в другой институт, где не нужно было сдавать физику – и поступила. Правда, потом меня отчислили со второго курса, потому что застали в общежитии с одним парнем. У нас с ним ничего не было, просто мы сидели и курили, и он целовал меня, а дверь комнаты была закрыта. А когда стали стучаться, мы долго не открывали, а когда открыли, нам никто не поверил. Теперь я работаю телеграфисткой на станции. Но это неважно. Своего репетитора я не видела почти десять лет. Сколько раз я пробегала или проезжала на троллейбусе мимо его переулка, но ни разу не зашла. Я не знаю, почему так происходит в жизни, что никак не можешь сделать чего-то несложного, но важного. Несколько лет я проходила совсем близко от того дома и всегда думала о моем физике, вспоминала его смешные открытки, вентилятор, его корявую деревянную трость, с которой он для важности выходил даже на кухню посмотреть чайник. И все-таки недавно, когда мне было грустно, я зашла. Я позвонила два раза, как раньше. Он вышел, я поздоровалась, он тоже поздоровался, но почему-то не узнал меня и даже не пригласил в комнату. Я просила, чтобы он постарался вспомнить меня, напоминала, как мы смотрели открытки, говорила о вентиляторе, о том лете – он ничего не помнил. Он сказал, что когда-то у него действительно было много учеников и учениц, но теперь он не помнит почти никого. Идут, говорит, годы, идут. Он немного постарел, мой физик.

БОЛЬНАЯ ДЕВУШКА. В июле ночи можно проводить на веранде – не холодно. А печальные и большие ночные бабочки почти не мешают: их легко отогнать дымом сигареты. В этом рассказе, который я пишу июльской ночью на веранде, речь пойдет о больной девушке. Она очень больна. Она живет на соседней даче вместе с человеком, которого считает своим дедушкой. Дедушка сильно пьет, он стекольщик, он вставляет стекла, ему не больше пятидесяти лет, и я не верю, что он ее дедушка. Однажды, когда я, как обычно, проводил ночь на веранде, ко мне постучалась больная девушка. Она пришла через калитку в заборе, который разделяет наши небольшие участки. Пришла через сад и постучалась. Я включил свет и отворил дверь. Лицо и руки ее были в крови – это стекольщик избил ее, и она пришла ко мне через сад, чтобы я помог ей. Я умыл ее, смазал ссадины зеленкой и напоил чаем. Она до утра просидела у меня на веранде, и мне казалось, что мы о многом успели поговорить. Но на самом деле мы молчали всю ночь, потому что она почти не умеет говорить и очень плохо слышит из-за своей болезни. Утром, как всегда, рассвело, и я проводил девушку домой по садовой тропинке. За городом, да и в Москве, я предпочитаю жить один, и тропинки вокруг моего дома едва намечены. В то утро трава в саду была белой от росы, и я пожалел, что не надел галоши. У калитки мы немного постояли. Она попыталась сказать мне что-то, но не смогла и заплакала от горечи и болезни. Девушка повернула вертушку, которая, как и весь забор, была мокрая от осеннего тумана, и побежала к своему дому. А калитка осталась открытой. С тех пор мы подружились. Она иногда приходит ко мне, и я что-нибудь рисую или пишу для нее на ватманских листках. Ей нравятся мои рисунки. Она рассматривает их и улыбается, а потом уходит домой через сад. Она идет, задевая головой ветки яблонь, оглядывается, улыбается мне или смеется. И я замечаю, что после каждого ее прихода мои тропинки обозначаются, как будто, все лучше. Пожалуй и все. Больше мне нечего сказать о больной девушке из соседнего дома. Да, это небольшой рассказ. Даже совсем небольшой. Даже ночные мотыльки на веранде кажутся больше.

В ДЮНАХ. Хорошо встречаться с девушкой, мать которой работает на земснаряде: если кто-нибудь спросит, ты прямо так и скажешь – она работает на земснаряде. И каждый позавидует. Они углубляли фарватер, и круглые сутки по специальным трубам шла на берег жидкая песчаная каша со дна. Эта жижа шла на берег, и постепенно вокруг залива образовались песчаные дюны. Тут можно было загорать даже в самую ветреную погоду – лишь бы светило солнце. Я приезжал на остров на мотоцикле каждый день с утра и, стоя на самой высокой дюне, крутил над головой выцветшую ковбойку. Как только она с земснаряда замечала меня, она садилась в большую дырявую лодку, привязанную к барже, и быстро гребла к берегу. Здесь были наши, только наши дюны – потому что именно мать моей девушки намыла эти веселые сыпучие холмы. А лето было – как на цветных открытках, и пахло речной водой, ивой и смолой соснового бора. Бор был на другой стороне залива, и в конце недели там отдыхали люди с наборами бадминтона. А по заливу катались и беседовали в голубых лодках воскресные парочки. Но никто не высаживался на нашем берегу, и никто, кроме нас, не загорал в наших дюнах. Мы лежали на горячем, очень горячем песке и купались или бегали наперегонки, а земснаряд постоянно гудел, и плотная женщина в синем комбинезоне ходила по палубе, осматривая механизмы. Я глядел на нее издали, с берега, и всегда думал, что мне здорово повезло – я встречаюсь с девушкой, мать которой живет и работает на этой замечательной штуке. В августе начались дожди, и мы построили в дюнах шалаш из ивовых веток, хотя, понимаете, дело было не только в дождях. Шалаш стоял прямо у воды. Вечерами мы жгли костер – он отражался в заливе и высвечивал разные плывущие деревяшки. Ну вот, а в самом конце лета мы поссорились, и с тех пор я ни разу не приезжал к ней. Осенью было чертовски грустно, и листья носились по всему городу как сумасшедшие. Ну что, еще по маленькой?

ДИССЕРТАЦИЯ. Творческий отпуск доцент проводил за городом. Он писал докторскую диссертацию по химии: делал выписки из книг, возился с пробирками, а между тем стоял удивительно теплый сентябрь. Кроме того, доцент любил пиво и перед обедом ходил в сарай, который стоял в глубине сада. Там, в сарае, в углу, в прохладе, была пивная бочка. С помощью резинового шланга доцент отсасывал немного пива в пятилитровый бидон и возвращался в дом, стараясь не расплескать влагу. Обед ему готовила дальняя родственница жены, явившаяся откуда-то издалека месяц назад как снег на голову, или как родственница жены, а сама жена у доцента давно умерла, и другой пока не было. Надо сказать, что завтрак и ужин готовила та же родственница жены, но обычно это бывало соответственно по утрам и вечерам, а в полдень она готовила именно обед. Во второй половине дня доцент гулял по дачному поселку или удил рыбу в пруду за березовой рощей. Рыбы в пруду не было и, как правило, доценту ничего не удавалось поймать. Но это не огорчало его, а чтобы не возвращаться домой с пустыми руками, он рвал на опушках поздние полевые цветы и составлял неплохие букеты. Вернувшись на дачу, он молча дарил цветы дальней родственнице, имя которой никак не мог вспомнить, а спросить забывал. Этой женщине было около сорока лет, но она любила знаки внимания как в двадцать, а по утрам делала зарядку за сараем. Доцент не знал об этом, но даже если бы сосед-стекольщик, который прекрасно знал об этом и не раз видал это из-за забора, даже если бы стекольщик сказал об этом доценту, тот бы ни за что не поверил, и уж во всяком случае никогда бы не стал подсматривать. Впрочем, однажды на заре ему неожиданно захотелось пива, и он на цыпочках, чтобы не шуметь, пошел в сарай, и пока пиво по шлангу лилось из бочки в бидон, доцент стоял у запаутиненного пауками окошечка и смотрел, как родственница жены в легком купальном костюме скачет, приседает и машет руками на садовой лужайке. После завтрака доцент не работал, а занимался какой-то ерундой: достал с чердака два ржавых велосипеда, починил и накачал их, а потом погладил костюм и съездил на станцию за вином. Кроме вина, он купил шпроты и виноград и помог родственнице готовить обед. За обедом доцент говорил о том, какая замечательная погода стоит вот уже две недели, какие синие васильки растут в роще и какие замечательные ржавые велосипеды он достал с чердака. Вечером они катались. По шоссе. На велосипедах. Возвратились поздно – с цветами на рулях. На голове у родственницы был венок. Это доцент сам сплел ей венок. Это был сюрприз для нее, ведь она же не знала раньше, что он умеет плести венки и ремонтировать велосипеды. Да ведь и доцент не знал, что его, в сущности, родственница, скачет на садовой лужайке. Каждое утро. В легком купальнике. И машет руками.

МЕСТНОСТЬ. Рядом проходит железная дорога, и желтые электрические поезда идут мимо озера. Одни поезда идут в город, а другие за город. А здесь – пригород. И поэтому даже в самую солнечную погоду все тут кажется ненастоящим. За линией железной дороги, за полосой отчуждения, большими домами начинается город, а в другой стороне, за озером, растет сосновый бор. Одни называют его парком, другие – лесом. Но на самом деле это – лесопарк. Здесь пригород, и, кажется, ничего определенного вокруг не увидишь. Когда-то местность эта считалась дачной, а теперь дачи стали просто старыми деревянными домами пригорода. Дома пахнут керосином, а живут в них пожилые тихие люди. Близко к лесопарку подходит одноколейная ветка железной дороги. Ветка ведет в тупик – поезда сюда не заходят. Рельсы заржавели, а шпалы сгнили. В тупике, на опушке лесопарка, стоят коричневые вагоны. В этих вагонах живут ремонтные рабочие. У них временная пригородная прописка, и у каждого большая семья. Любой ремонтник знает, что в заболоченном озере рядом рыба не водится, но в выходные часы все они идут с удочками на берег и пытаются что-нибудь поймать. У одного рабочего, который живет в третьем от лесопарка вагоне, дочка восемнадцати лет. Она родилась здесь, в вагоне, и ей нравится все, что связано с железной дорогой, ей нравится вся эта пригородная местность. И еще ей нравится молодой человек из города, который нередко приезжает с приятелями в лесопарк поиграть в футбол на замусоренных полянах. Он хороший парень, ухаживает за дочкой ремонтника и уже не раз заходил к ним в гости на чай. Ему тоже нравятся эти вагончики в тупике. Знаете, пожалуй, он скоро женится на дочке ремонтника и станет бывать здесь еще чаще. Свадьба состоится в воскресный день, танцы устроят на берегу озера, а танцевать будут все – все, кто живет в коричневых вагончиках тупика.

СРЕДИ ПУСТЫРЕЙ. Наверху, на третьем, захлопнулась дверь, и я остался один. Через распахнутые окна в подъезд задувал ветер с пустырей, и здесь, на лестнице, было немногим теплее, чем на улице. Я закурил и вышел во двор, где на веревках сушилось белье жителей этого дома. Наволочки, простыни, пододеяльники надувались ветром. Я сел на влажную от росы скамейку: передо мной стоял невероятно длинный пятиэтажный дом: я никогда еще не видел такого длинного дома; тень от дома кончалась у моих ног. Я был освещен беспомощным солнцем сентября. По небу шли дряблые, похожие на мускулы стариков, облака, а за спиной у меня зияли бесконечные окраинные пустыри, такие бесконечные, что даже городская свалка терялась среди них, и о ней напоминал только неприятный запах. Сигарета, которую я курил, быстро кончилась на ветру, а больше у меня не было, и я решил сходить в магазин. Но я не знал, где магазин. Я вообще ничего не знал здесь, у меня не было здесь ни знакомых людей, ни улиц, и я не знал, не хотел знать, что делает с моей невестой та женщина, которая согласилась помочь нам. Та женщина жила и лечила в этом длинном однообразном доме. Пройдя по затененному двору, я обошел дом слева и выбрался на асфальтовую дорогу. Вокруг стояли новые здания, похожие на тот дом. Пожалуй, я немного боялся этих однообразных домов. Но я хотел курить и шел в магазин, делая вид, будто мне нет до них никакого дела. Да так оно и было, я только немного боялся их: они издали смотрели мне в спину и в глаза, а рядом никого не было. Но скоро я догнал девушку. Она несла две авоськи с продуктами, и я решил, что она знает, где можно купить сигарет. Я окликнул ее и спросил. Она сказала, что проводит меня до магазина, чтобы я не заблудился. Дул ветер. Зияли пустыри с домами. Возле домов на веревках болталось надутое постельное белье. На пустырях, поедая семена трав, шелестели огромные стаи воробьев. Девушка казалась очень худой, у нее что-то было с глазами, но я никак не мог разобрать, что именно, а потом понял: она была косая. Она вела меня и все объясняла, что и где находится в этом районе, но это было совершенно неинтересно и не нужно мне. Она зашла со мной в магазин, подождала, пока я куплю сигарет и сказала, что хочет проводить меня до станции, где работает телеграфисткой. Мне не нужно на электричку, сказал я, не нужно. Девушка ушла. Недалеко от магазина торговала молочная цистерна на колесах. В очереди стояли пожилые, но болтливые женщины в старомодных пальто. У каждой был бидон и все они, несмотря на холодный ветер, говорили не переставая. Одна толстуха, которая уже купила молока, отошла от цистерны, и я увидел, как она оступилась и выронила бидон. Бидон упал на асфальт, молоко выплеснулось, старуха тоже упала, покатилась. У нее было черное пальто, она сидела вся в молоке и пыталась подняться. Очередь перестала болтать и глядела на нее. Я тоже стоял и смотрел. Я, наверное, помог бы ей, но руки у меня были заняты: в одной сигареты, а в другой спички. Я закурил и пошел обратно, к тому дому, в котором что-то делали с моей невестой и который издали пристально смотрел мне в глаза.

ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ. Гроб повис на зубце ковша и болтался над траншеей, и все было нормально. Но потом крышка открылась и,все высыпалось на дно ямы. Тогда экскаваторщик вылез из кабины и осмотрел гроб и увидел, что в изголовье гроба было застекленное окошечко, а в гробу лежали кирзовые сапоги. И экскаваторщик очень жалел, что сапоги уже никак не починишь, иначе бы он взялся за это дело. Но сапоги оказались очень худыми, и у одного подошва сразу отлетела, как только он примерил сапог. Нитки сгнили, и подошва с подковками сразу отлетела, да и голенище худое оказалось. И машинист экскаватора выбросил сапоги, хотя ему позарез нужна была новая обувь. Но больше экскаваторщик огорчился из-за другого. Машинисту хотелось полюбоваться на череп, потому что настоящего черепа ему ни разу в жизни не приходилось видеть, а тем более трогать руками. Правда, он время от времени трогал свою собственную голову или голову жены и представлял, что если снять кожу со своей или с жениной головы, то и получится настоящий череп. Но этого нужно было ждать еще неизвестно сколько, а экскаваторщик ненавидел ждать чего-нибудь слишком долго. Он любил делать сразу все, что придет в голову. Поэтому теперь, когда машинист откопал гроб, он сразу решил вытряхнуть из него все и найти череп. Ему хотелось посмотреть, что стало с черепом человека, который давно умер и много лет лежал и смотрел в гробовое окошечко. Да, – размышлял машинист, спускаясь в могилу по стремянке, – да, теперь-то мне будет хороший череп, а то живешь-живешь, а ничего такого не имеешь. Конечно, у меня-то худая голова, но ведь не так уж часто выпадает свободное время, чтобы ощупать ее как следует. К тому же, когда трогаешь свою голову, не получаешь почти никакого удовольствия – тут нужен чистый чужой череп, без всякой там кожи, чтобы можно было вешать его хоть на палку, хоть насаживать куда будет нужно. Вот везуха! разберу сейчас тряпье, выкину кости и возьму чистенький череп – как есть. Такие моменты в жизни не упускай, иначе, того и гляди, кто-нибудь наденет на палку твой череп и будет ходить по улицам и пугать, кого вздумается. Машинист заглянул под крышку, лежавшую на песке, потом вылез из траншеи и заглянул через окошечко в гроб, а затем посмотрел не через окошечко, а просто в гроб, как смотрят обычно в гроб, когда гроб висит на зубце ковша, а тот, кто смотрит, стоит на краю могилы. Но в гробу и под крышкой на песке черепа тоже не было. Черепа нету, – сказал себе экскаваторщик, – черепа просто-напросто нету, череп пропал, а может его никогда и не было – хоронили одним туловищем, а? Но как ни крути, черепа нету, и я не смогу насадить его на палку и пугать кого захочу. Наоборот, теперь каждый сможет пугать меня самого настоящим или своим собственным черепом. Вот невезуха! – сказал себе экскаваторщик.

СТОРОЖ. Ночь. Всегда эта холодная ночь. Его работа – ночь. Ночь – его ненависть и средство жить. Днем он спит и курит. Винтовку он никогда не заряжает. Какой резон заряжать, если зимой вокруг – никого. Никого – зимой, осенью и весной. И в домах артистов тоже никого. Это дачи артистов, а он – сторож дач. Он никогда не бывал в театре, но ему однажды рассказывал напарник, что сын его учится в городе и ходит в театр. Сын напарника: он приезжает к отцу в конце недели. А к нему – никто не приезжает. Он живет один и курит. Винтовку он берет в сторожке перед сменой и идет по аллеям дачного поселка всю ночь. Сегодня и вчера шел большой снег. Аллеи белы. Деревья, особенно сосны, – тоже. Они белы. Луна смутная. Луна не может пробить тучи. Он курит. Он смотрит по сторонам. Подолгу стоит на перекрестках. Очень темно. Никогда не будет светло в этом поселке зимой. Летом лучше. По вечерам на верандах актеры пьют вино. Но когда лета нет, веранды с тусклыми витражами закрыты и пусты. Они промерзают насквозь, их засыпает снегом. А он через два вечера на третий берет незаряженную винтовку, идет. Вдоль застекленных дач. Идет без тропинок, без патронов, без курева. Идет за куревом, на окраину поселка, где магазин. В магазине всегда пусто. Там на двери сильная пружина. Там работает пожилая женщина. Она добрая, потому что дает в долг. На морозе он не помнит ее имени. Зачем она, эта женщина, думает он. Я могу без нее, думает он, или не могу? Нет, не могу. Без нее у меня не было бы чего курить. Он тихо смеется. Холодно, продолжает думать он, холодно. Темно. Он видит, как женщина закрывает ставни своего магазина и отправляется спать. Вот она идет. Я стою, говорит он себе, курю, а она идет мимо. Я хочу курить? Нет. Я курю, потому что она уходит. Все, ушла. Теперь до утра один. Кошка бежит. Когда-то их было много в поселке. Они жили в цоколях домов. Напарник перебил их из этой винтовки. Холодно. Кошек нету. Он снова идет, глядя на дома актеров. Сверху – снег. Значит будет тепло. Лишь бы не ветер. На одной веранде – свет. Актеры не приезжают зимой, думает он. Следы на участке. Забор в одном месте поломан. Две штакетины лежат на снегу крест-накрест. Он никогда не заряжал и сейчас тоже не будет. Он пойдет и посмотрит, в чем дело. Он подходит. Выстрел. Как будто далеко, в лесу. Нет, гораздо ближе. А, это из витража стреляли. Больно очень, голова болит. Покурить бы. Он падает лицом в снег. Ему уже не холодно.

ТЕПЕРЬ. Из армии он вернулся раньше срока, после госпиталя. Он служил в ракетных частях и однажды ночью попал под сильное облучение, ночью, во время учебной тревоги. Ему было двадцать лет. В полупустом поезде, возвращаясь домой, он подолгу сидел в ресторане, пил вино и курил. Красивая молодая женщина, которая ехала с ним в купе, совсем не стеснялась его и перед сном раздевалась, стоя перед дверным зеркалом, и он видел ее отражение, и она знала, что он видит, и улыбалась ему. В последнюю ночь пути она позвала его к себе, вниз, но он притворился, что спит, и она догадалась об этом и тихо смеялась над ним в темноте узкого и душного купе, а тем временем поезд кричал и летел сквозь черную пургу, и пригородные уже полустанки растерянно кивали ему вослед тусклыми фонарями. Первые две недели он сидел дома – перелистывал книги, просматривал прежние, школьные еще, фотографии, пытался что-нибудь решить для себя и без конца ссорился с отцом, который жил на большую военную пенсию и не верил ни одному его слову и считал симулянтом. Выходное пособие, которое выдал полковой бухгалтер, кончилось, и нужно было искать работу. Он хотел пойти шофером в соседнюю больницу, но там, в больнице, ему предложили другое. Теперь, после армии, в конце снежной зимы, он стал санитаром в больничном морге. Ему платили семьдесят рублей в месяц, и этих денег ему хватало, потому что с девушками он не встречался, а только иногда ездил в парк, катался на чертовом колесе и смотрел, как в танцевальном зале с прозрачными стенами танцуют незнакомые люди. Однажды он заметил здесь девушку, с которой учился когда-то в одной школе. Она приехала в парк с каким-то парнем на спортивной машине, и санитар, укрывшись в сумраке больших деревьев, наблюдал, как они танцуют. Они танцевали с полчаса, потом хлопнули дверками и покатили вглубь парка по освещенным аллеям. А через несколько недель, в мае, в морг привезли мужчину и женщину, которые разбились на машине где-то за городом, и он не сразу узнал их, а затем узнал, но почему-то никак не мог вспомнить ее фамилию, и все смотрел на нее и думал о том, что три или четыре года назад, еще до армии, он любил эту девушку и хотел, очень хотел постоянно быть с ней, а она не любила его, она была слишком хороша, чтобы любить его. И теперь, думал санитар, все это кончилось, кончилось, и непонятно, что будет дальше…


александр соколов рассказы
Библия для детей. Священная история в простых рассказах для чтения в школе и дома. На основе текста протоиерея Александра Соколова

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Вавилонская башня

Люди жили, где кому понравилось, одни в одном, другие в другом месте. На всей земле был один язык и одно наречие. С течением времени, когда стали возникать между потомками Ноя разные несогласия, так что им нужно было разойтись на далекое расстояние друг от друга, племена Хамовы, более других опасавшиеся такого рассеяния, вздумали помешать ему. Для этого они постановили построить город, а в нем – башню высотою до небес. «Сделаем себе имя прежде, нежели рассеемся по лицу всей земли, и прославимся перед всеми потомками», – размышляли они.

Стали они делать и обжигать кирпич, привозить камни, известь, и работа закипела. Долго продолжалась великая стройка.

Наконец, сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. Увидел Он, что люди делают башню не во славу Божию, не для дела, а из одной собственной гордости. И сказал Господь: «Вот, один народ, и один у всех язык. Начали они строить, не помолившись и не размыслив, доброе ли это дело. И упорствуют в этом. Как непослушных детей остановлю их и сделаю так, чтобы один не понимал речи другого».

Так и случилось: однажды утром люди перестали понимать друг друга, потому что каждый стал говорить на своем языке. Все слушают друг друга, но слышат одни незнакомые и непонятные слова. Людям, которые не понимают друг друга, невозможно делать одно дело. Вот и строившие башню стали ссориться из-за того, что не понимали друг друга. Поняли они, что им не окончить работу, бросили свою постройку и вскоре разбрелись в разные стороны.

Так Бог не благословил этого дела и смешал языки людей за их гордость. Долго стояла эта недостроенная башня. Но мало-помалу она развалилась. Городу же тому, где строилась башня, было дано имя Вавилон, что значит «смешение», ибо там смешал Господь язык всей земли.

Не следует быть гордым, потому что Бог этого не любит. Гордым Он противится, а к смиренным милостив.

Аврам и Лот

Спустя долгое время после Ноя жил такой же очень благочестивый человек. Его звали Аврамом. Аврам был очень богат. Он имел большие стада овец, коров, верблюдов, также много золота и серебра. Но богобоязненный Аврам жил между людьми нечестивыми и злыми.

Однажды явился ему Господь Бог и сказал: «Аврам, пойди из земли твоей в землю, которую Я укажу тебе. Я произведу от тебя великий народ и благословлю тебя, и возвеличу имя твое. Я благословлю благословляющих тебя и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные».

Аврам сделал так, как сказал ему Господь. И взял Аврам с собою Сару, жену свою, Лота, сына брата своего, и все имение, которое они приобрели. И пришли они в землю Ханаанскую. Там были прекрасные виноградники и тучные луга с красивыми цветами. Авраму там очень понравилось. Он сейчас же сделал алтарь, или жертвенник, на котором бы можно было приносить Богу жертву. Случалось Авраму на чужой стороне терпеть обиды от злых людей, но он не роптал на Бога и не возвращался на родину.

Бывало так, что когда пастухи Аврама пасли стада его на поле, то приходили туда же и пастухи со стадами Лота.

И вот начали ссориться пастухи между собою. «Это наш луг», – говорили слуги Аврама. «Нет! Наш», – возражали слуги Лота. И так повторялось почти каждый день. Аврам не раз слыхал об этих ссорах, и ему это очень не нравилось. Он не мог переносить, когда люди не уступали друг другу, поэтому пришел он к своему племяннику Лоту и сказал ему: «Да не будет раздора между мною и тобою, и между пастухами моими и пастухами твоими, ибо мы родственники. Лучше разойдемся по добру. Ты пойди в одну сторону, а я пойду в другую. Если ты пойдешь налево, я пойду направо. Если же ты хочешь направо, я пойду налево».

Отделились они друг от друга. Аврам остался на земле Ханаанской. Лот же двинулся к востоку. Он надеялся найти лучшие луга для своих стад в окрестности Иорданской, потому что вся она орошалась водою, словно сад Господень.

В той стороне было два больших города: Содом и Гоморра. Лот раскинул шатры около одного из них, Содома. Жители же Содомские были злы и весьма грешны пред Господом. Не раз приходилось Лоту терпеть от них.

Бог обещает Аврааму, что у него родится сын Исаак

У Аврама была жена Сара, а детей у них не было. Аврам постоянно думал об этом и, без сомнения, очень скорбел.

Услышал Господь Аврама и утешил его: «Не бойся, Аврам, Я твой щит. Награда твоя будет весьма велика». И пал Аврам ниц пред Господом: «Владыка Господи, – говорил он, – я остаюсь бездетным. Ты не дал мне потомства, и вот, домочадец мой наследник мой». Бог продолжал говорить с ним и сказал: «Не будет так. Твой сын станет твоим наследником. Посмотри на небо и сосчитай звезды, если ты можешь счесть их. Сколько звезд на небе, столько будет у тебя потомков».

Аврам поверил Господу, и Он вменил ему это в праведность. «Доживешь ты, Аврам, до глубокой старости в мире. – сказал Господь. – Потомству же твоему даю Я землю сию: от реки Египетской до великой реки, реки Евфрата. И не будешь ты больше называться Аврамом, но будет тебе имя: Авраам, ибо Я сделаю тебя отцом множества народов. Сару, жену твою, не называй Сарою, но да будет имя ей: Сарра; Я благословлю ее и произойдут от нее народы, и цари народов».

Авраам принимает трех странников

Около дома Авраама была дубовая роща. Однажды в жаркий летний полдень сидел Авраам под широким дубом, и увидел, что мимо идут три незнакомых человека. Увидев их, он пошел навстречу и, поклонившись до земли, сказал: «Люди добрые, если я обрел благоволение пред очами вашими, не пройдите мимо вашего раба. Омойте с дороги ноги свои и отдохните под сим деревом, а я принесу хлеба. Подкрепите сердца ваши и пойдете дальше в путь свой». – «Хорошо, – отвечали странники, – сделай так, как говоришь».

Авраам поспешил в шатер к Сарре и сказал ей: «Поскорее замеси лучшей муки и напеки хлебы». Когда все было готово, он взял хлебы, масло, молоко и теленка приготовленного и все поставил перед гостями. И они ели, а сам Авраам стоял подле них под деревом.

Друзья мои, как вы думаете, кто были эти путники? Это был Сам Господь Бог с двумя Ангелами. Вот каких удивительных гостей удостоился принимать Авраам за свое гостеприимство.

Сказал один из них: «Я опять буду у тебя в это же время в следующем году, и будет сын у Сарры, жены твоей». Услышала это Сарра, бывшая недалеко от шатра, и внутренно рассмеялась, сказав самой себе: «Мне ли, когда я состарилась, иметь такое утешение? И господин мой стар».

Тогда сказал Господь Аврааму: «Отчего это Сарра смеется? Не думает ли она, что есть что-нибудь трудное для Господа? Не сомневайся, в назначенный срок буду Я у тебя, и будет у Сарры сын».

Сарра испугалась и в испуге стала отпираться и говорила, что она не смеялась. Но Господь сказал ей: «Нет! Ты рассмеялась».

Радушному Аврааму не хотелось расстаться со своими гостями, и он пошел провожать их. Господь рассказал Аврааму, что Он хочет стереть с лица земли города Содом и Гоморру за нечестие их жителей. «Грех Содомский и Гоморрский велик и весьма тяжел, – сказал Господь. – Пойдут туда два Ангела посмотреть, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет».

Авраам, боясь, чтобы с другими жителями Содома и Гоморры не погиб и племянник его Лот, спросил Господа: «Ведь доброго человека Ты не погубишь вместе со злыми? Может быть, там найдется пятьдесят праведников; неужели Ты не пощадишь этого места ради пятидесяти праведников?»

Господь сказал: «Если там найдется хотя бы пятьдесят добрых людей, пощажу».

Спрашивал дальше Авраам: «Да не прогневается Владыка, что я буду говорить: может быть, найдется там тридцать, двадцать и, наконец, десять праведных людей». Господь сказал, что Он и ради десяти праведников, если бы они там оказались, пощадил бы эти города.

Господь скрылся, а Авраам пошел домой, думая про себя: «Ужели в двух больших городах не найдется и десяти добрых человек?»

Погибель Содома и Гоморры

Итак, двух Ангелов, бывших у Авраама в гостях, Господь послал в Содом. И пришли те два Ангела в Содом вечером. Лот сидел у ворот города. Он был так же добр и гостеприимен, как и дядя его Авраам, в доме которого он прежде жил и у которого научился добру. Лот обрадовался, что может дать приют странникам, и пригласил их к себе. Поклонился он им до земли и сказал: «Государи мои! Зайдите в дом раба вашего и умойте ноги ваши; переночуете, встанете поутру и пойдете дальше в путь свой». Странники сначала отказывались от приглашения, но Лот уговорил их. Он сделал им угощение и испек пресные хлебы и накормил их.

И вот когда собрались они ложиться спать, как на улице пред домом Лота поднялся страшный шум. Собралась огромная толпа негодных людей, которые требовали, чтобы Лот выдал им двух странников. Вышел к толпе Лот и сказал: «Братья мои, не делайте зла людям сим, так как они пришли под кров дома моего, они – мои гости». Тогда содомляне ужасно рассердились и уже хотели выломать двери… Но тут вышли странники, подняли руки свои и все люди, стоявшие вокруг дома Лота, внезапно ослепли.

Когда взошла заря, Ангелы сказали Лоту: «Теперь мы скажем тебе, зачем мы пришли в этот город. Так как здешние люди злы и совсем не хотят слушаться Бога, то мы посланы наказать их и истребить города их, но чтобы не погибнуть тебе за беззакония города, собирайся, буди жену и дочерей и ступай за нами».

Лот медлил, и Ангелы, по милости к нему Господней, взяли за руку его, жену его и двух дочерей и вывели их из города. Когда же оказались они все вне пределов Содома, то один из Ангелов сказал Лоту: «Спасай душу свою. Иди из этого места как можно скорее, но не оглядывайся назад и нигде не останавливайся, иначе погибнешь».

Позади них происходило что-то страшное. Огненный дождь падал на Содом и Гоморру с неба. Вскоре города полностью были в огне. Огонь был такой сильный, что был виден даже Аврааму, жившему очень далеко от этого места. И истребил Господь эти города и всех людей в них.

Лот и обе его дочери шли вперед, не оглядываясь, потому что это запретили Ангелы. Но жена Лота никак не могла успокоиться. Она все думала: «Что-то теперь делается позади?» Пошла немного потише, наконец, остановилась и оглянулась. В ту же минуту она окаменела – обратилась в соляной столп.

Лот же и его дочери пришли в другой город, называемый Сигор, где люди были добрее.

Жертвоприношение Авраама

Господь всегда исполняет то, что обещает. Помните, что Бог обещал дать Аврааму сына? Действительно, Сарра родила Аврааму сына во время, о котором говорил ему Бог. Это было настоящее чудо, ведь Аврааму было сто лет, когда у него родился сын. Дал Авраам имя сыну своему Исаак, что значит «радость».

Шло время. Исаак рос, и родители не могли нарадоваться на него.

Но однажды Аврааму явился Господь и сказал: «Авраам, возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты так любишь, пойди в землю Мориа и там принеси его в жертву всесожжения на одной из гор, о которой Я скажу тебе». Кажется, что Бог потребовал от человека неисполнимого, но Авраам подумал иначе: «Бог хочет этого, и я должен исполнить Его волю».

На другое утро Авраам встал рано, наколол сухих дров, чтобы можно было легче развести огонь, потом вывел осла и положил на него дрова, взял двух слуг и своего сына Исаака и отправился в путь. Исааку же Авраам о том, что он хочет сделать, ничего не сказал.

Дорога была далекая. Только на третий день пришли они к горе. Авраам сказал слугам: «Вы останьтесь здесь с ослом, а я и сын мой пойдем на гору, принесем жертву и возвратимся к вам». Так и сделали. Авраам взял огонь и нож, Исаак взял дрова для всесожжения, и пошли они вместе на гору.

Все это время, долгих три дня, Исаак ни о чем не спрашивал отца. Лишь теперь, когда они почти поднялись на гору, Исаак спросил: «Отец мой! У нас есть огонь и дрова, но где же агнец для всесожжения?» – «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой», – ответил Авраам.

И вот пришли они на место, о котором сказал Бог. Устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров. Простер Авраам руку свою, и уже взял нож, чтобы заколоть сына своего… Но Господь Бог воззвал к нему с неба и сказал: «Остановись, Авраам! Не поднимай руки твоей. Вижу твое послушание и твою готовность принести для Меня в жертву своего единственного сына».

Живо развязал Авраам своего милого Исаака, обнимал и целовал его от радости, что он остался жив. Потом обернулся он и увидел ягненка, запутавшегося в чаще своими рожками. Пошел Авраам, взял ягненка и принес его во всесожжение вместо сына своего Исаака.

Бог сказал тогда Аврааму: «Так как ты не пожалел для Меня сына своего единственного, Я благословляя благословлю тебя и умножу потомство твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря. Через твое потомство получат благословение все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего».

Авраам отправился со своим сыном домой и радовался, что исполнил волю Божию и что, вместе с тем, остался жив сын его Исаак, удостоенный столь великого обещания Божия.

Женитьба Исаака

Шли годы. Состарился Авраам, умерла жена его, Сарра, а Исаак стал взрослым. В один день позвал Авраам к себе своего старого, верного слугу, которого звали Елеазаром, и сказал ему: «Послушай, любезный Елеазар! Моему Исааку пора жениться. В здешней стране, где мы живем, ему не найти доброй жены. Ступай в землю, где мы жили прежде и приведи жену Исааку. Но только поклянись, что ты все исполнишь хорошо».

Елеазар поклялся и немедля стал собираться в дорогу. На другой же день утром он, взяв с собою множество дорогих подарков и десять верблюдов, отправился в дальнюю дорогу. Путь его лежал в Месопотамию, в город Нахор, где жил брат Авраама.

Только через несколько дней под вечер пришел Елеазар к этому городу. Он остановил верблюдов вне города, у колодца, как раз в то время, когда выходят женщины за водой. И стал молиться Елеазар, говоря в уме своем: «Господи, Боже господина моего Авраама! Пошли невесту Исааку сегодня навстречу мне и сотвори милость с господином моим Авраамом. Пусть девица, которая скажет: пей, я и верблюдам твоим дам пить, – будет назначена Тобою для Исаака». Еще не перестал он молиться, как увидел, что к колодцу подошла девушка с кувшином на плече. Она была прекрасна.

Удивился Елеазар так, что не мог и слова сказать. А девушка подошла к колодцу, наполнила кувшин свой и пошла к дому. Наконец, опомнился Елеазар, побежал навстречу ей и сказал: «Дай мне испить немного воды из кувшина твоего». – «Пей, господин мой, – ответила девушка, – позволь мне также и верблюдов твоих напоить». Вылила она воду из кувшина своего в поило и побежала опять к колодцу почерпнуть воды, и начерпала для всех верблюдов.

Елеазар смотрел на девушку с изумлением в молчании, желая понять, благословил ли Господь путь его, или нет. Наконец, сказал он девушке: «Послушай, дочь моя, как зовут твоего отца?» – «Моего отца зовут Вафуил», – отвечала она. Еще спросил Елеазар: «Не найдется ли в доме отца твоего места, где бы я мог ночевать?» – «Найдется, – отвечала девушка, – у моего отца много места в доме и много соломы и корма для верблюдов».

Пал на колени Елеазар и сказал: «Благословен Господь Бог, Который не оставил господина моего милостью Своею и истиною Своею!». Затем он подарил девушке несколько золотых вещей, и она отправилась домой к матери, которой сразу все и рассказала.

У этой девушки, которую звали Ревеккой, был брат Лаван. Когда он увидел прекрасные золотые вещи, которые принесла Ревекка, то спросил ее: «Скажи мне, сестра, откуда у тебя это?» – «Мне подарил один чужестранец, – отвечала Ревекка. – Он и теперь стоит там у колодца со своими верблюдами». Лаван сейчас же побежал к колодцу и сказал Елеазару: «Войди, благословенный Господом;

я приготовил дом для тебя и место для твоих верблюдов». И пошел Елеазар. Лаван сам расседлал верблюдов, дал им соломы и корму. Принес воды умыть ноги путникам и посадил за стол отужинать.

Но Елеазар отказался: «Не стану есть, – сказал он, – доколе не расскажу о своем важном деле». – «Хорошо, говори», – ответили ему. – «Я слуга Авраама, – начал Елеазар. – Мой господин очень богат и имеет единственного сына. Этот сын, которого зовут Исааком, хочет жениться. Вот мой господин послал меня в вашу страну, чтобы я нашел Исааку жену. У колодца, который находится за городом, Бог мне указал на вашу дочь, Ревекку. Скажите мне: желаете ли вы отдать Ревекку замуж за Исаака?»

Отец, мать и брат подумали немного и потом отвечали: «От Господа пришло это дело; мы не можем сказать тебе ничего вопреки; вот Ревекка пред тобою; возьми ее и пойди; пусть будет она женою сыну господина твоего, как сказал Господь».

Потом они позвали Ревекку и спросили у нее: «Желаешь ли ты идти с этим человеком и быть женой Исаака?» Ревекка согласилась, видя в этом деле вместе с родителями призвание Божие.

Елеазар с благодарностью поклонился Господу до земли и одарил множеством дорогих подарков невесту, брата ее и мать ее.

На следующее утро Ревекка сложила все свои платья и вещи. Когда все было готово, она встала на колени перед отцом и матерью. Отец и мать положили ей на голову руки и благословили ее, пожелали ей, чтобы Бог послал ей счастья. Потом Ревекка простилась с отцом, матерью и братом и отправилась с Елеазаром.

Елеазар же радовался, что так скоро нашел невесту для Исаака.

Исаак дома постоянно думал о том, скоро ли и с каким ответом вернется Елеазар.

Однажды Исаак вышел на поле и увидел, что вдали движется какой-то караван. Это был Елеазар с Ревеккой. Караван подходил все ближе и ближе. Ревекка увидела Исаака издали и спросила Елеазара: «Что это за человек идет к нам навстречу?» – «Это мой господин Исаак», – отвечал Елеазар. Услышав это, Ревекка закрылась своим платком.

Исаак обрадовался, взял Ревекку за руку и повел в дом своего отца. Авраам также с радостью принял Ревекку и благословил брак сына своего Исаака с ней.

Как жаль, что Сарра, мать Исаака, уже умерла тогда! Как бы она была рада, что Исаак нашел себе добрую жену, и как она любила бы эту кроткую невестку.

Исаак и его добрая, благочестивая жена Ревекка крепко любили друг друга, жили согласно и были очень счастливы.

Исав и Иаков

Долго, почти двадцать лет, у Исаака и Ревекки не было детей. Наконец Бог услышал усердную молитву их, и вскоре у них появилось сразу два сына-близнеца. Одного они назвали Исавом, а другого Иаковом. Они не походили один на другого. Исав был весь покрыт волосами, и голос у него был грубый. Иаков же имел чистое (без волос) тело и нежный голос.

Когда они выросли, то Исав сделался охотником и жил более в лесу и поле. Он стрелял диких коз и птиц и потчивал ими своего престарелого отца Исаака.

Исаак любил более Исава, а Ревекка – Иакова.

Однажды Исав ходил на охоту в поле и вернулся домой голодный и усталый.

Иаков, который оставался дома, приготовил себе похлебку из чечевицы. Когда Исав вошел, кушанье уже стояло на столе. Исаву очень захотелось поесть этой похлебки, потому он и сказал своему брату Иакову: «Позволь мне поесть, я очень голоден». Тогда Иаков отвечал: «А что ты мне дашь, если я накормлю тебя?» – «Не знаю, что тебе нужно за это», – сказал Исав.

Исав и Иаков были близнецы, они родились почти одновременно, только Исав на минуту раньше Иакова. Поэтому Исав считался старшим. А старшего брата должны были слушаться не только слуги и служанки, но и братья. Из наследства старший брат получал вдвое. Старшего сына благословлял отец.

Доброму Иакову было дорого родительское благословение. Вот он и сказал брату: «Продай мне свое старшинство, свое первородство».

Исав не очень дорожил отцовским благословением. «А что мне в старшинстве, – сказал Исав, – когда я умираю с голода. Будь ты старшим в доме. Дай мне только чечевицы». – «Ладно, – сказал Иаков, – только я тебе не поверю до тех пор, пока ты не поклянешься мне в том, что я буду старшим и господином».

Исав поклялся! Тогда Иаков поставил ему чечевицы, положил также хлеба. Исав съел все и ушел.

Не хорошо поступил Исав, что продал свое старшинство. Видно, он не очень любил и уважал своих родителей, если не дорожил их благословением. Добрый Иаков и даром накормил бы своего брата. Но, значит, Самому Богу угодно было отнять старшинство от недостойного и злого Исава и сделать старшим смиренного Иакова, который был более достоин родительского благословения, чем Исав.

Мать знала доброе сердце Иакова и дикий вспыльчивый нрав Исава. Ей известно было, что Исав продал свое старшинство и клялся при этом, а ведь нарушить клятву – страшный грех. Да и Сам Бог, еще до рождения сыновей открыл Ревекке, что младший ее сын будет господином над старшим. Поэтому она и хотела, чтобы Исаак благословил Иакова, а не Исава…



«Я всегда знал, что уеду из Советского Союза»

На Первом канале состоялась премьера документального фильма «Саша Соколов. Последний русский писатель». Авторы Антон Желнов и Николай Картозия отправились в Канаду, чтобы расспросить Соколова о родителях-разведчиках, переезде в Москву, школе, семейных конфликтах, пребывании в психбольницах, эмиграции, романах «Школа для дураков», «Между собакой и волком», «Палисандрия» и книге «Триптих», о работе лыжным инструктором, отношении к людям, к слову и к Богу. Огромный отснятый материал не мог полностью войти в фильм. «Лента.ру» публикует фрагменты речи Саши Соколова, не вошедшие в картину.

О МЛАДЕНЧЕСТВЕ

Я долго не мог начать говорить. Родители дома, конечно, говорили по-русски, но на улице все говорили по-английски, а няня — по-французски. Мне нужно было выбрать, на каком из трех языков говорить. Поэтому я молчал до трех лет. Все думали, что я немой. Я вообще мало говорю в обычной жизни.

Я любил слушать. Я сидел под столом на кухне и слушал все кухонные разговоры взрослых. Они любили театр и рассказывали невероятные истории друг другу, изображали все в лицах. Это было прекрасно. Это была очень хорошая школа: сидеть под столом на кухне и все это слушать.

О ПОБЕГЕ СОКОЛОВЫХ ИЗ КАНАДЫ

Наша семья бежала в связи с историей Игоря Гузенко. Он стал знаменитым перебежчиком и был, кажется, в то время одним из первых перебежчиков — разведчиков, которые совершили такое предательство. Он был шифровальщик. Однажды — это был, вероятно, 1945 год — он взял из сейфа более ста секретных документов, положил в детскую коляску (у него был недавно родившийся ребенок моего возраста, тоже, кажется, по имени Саша), и вместе с женой и сыном они вышли через ворота советского посольства. Сначала они пошли в газету, где им не поверили. Канада не хотела ссориться с советским правительством — они были союзниками по войне.

Соколов-старший получил задание от Берии и Сталина. Он был направлен в Канаду, чтобы выведать какие-то атомные секреты: связаться с кем надо и получить чертежи атомной бомбы. И все шло удачно, уже была организована первая советская шпионская сеть на американском континенте. Его официальная должность была заместитель военного атташе. Поскольку он был танкист по одному из своих образований, настоящий командир батальона, воевал на фронте, горел два раза в танке — ну и за его героическую, так сказать, биографию на него и пал выбор.

Отец закончил Бауманский институт, военную академию и шпионскую школу. Он поехал покупать канадские танки — для того чтобы они воевали в России, в Европе, но это липовое, конечно, было дело. По его мнению, эти танки ну совершенно никуда не годились, они были какие-то картонные, пробивались чуть ли не пулей. Он с энтузиазмом исполнял эту официальную обязанность, а на самом деле продолжал развивать шпионскую сеть. И был связан со многими коммунистами — в частности, с Розенбергами. И мать моя была связная. Она часто ездила в Америку, встречалась там с какими-то коммунистами, значительными какими-то лицами в науке, с физиками-ядерщиками. И в конце концов эта операция удалась, они получили необходимые чертежи.

Соколовы бежали из Канады по трассе Оттава — Ванкувер на поезде. Надо было уезжать, потому что несмотря на иммунитет в Штатах отец был заочно приговорен к смертной казни. Я прочитал это в английской книге, которую случайно обнаружил в Афинах. Поэтому с тех пор, как мы уехали из Канады, он очень редко мог выезжать из Советского Союза — только под чужим именем, с фальшивым паспортом.

Саша Соколов Саша Соколов Фото: предоставлено Татьяной Ретивовой

Я думаю, что это был 1946 год, примерно месяц март, и вот мы, когда добрались до Ванкувера, сразу с поезда попали на пароход, который ждал нас здесь. И это был советский пароход «Дальстрой», раньше он назывался «Генрих Ягода» — до того, как Генрих Ягода был репрессирован и расстрелян. В основном этот пароход курсировал между Владивостоком и Магаданом, он перевозил заключенных и тротил. Причем тротил он перевозил из Сиэтла. Я думаю, что даже родители не знали, какой груз там внизу, в трюмах.

Три недели, я думаю, мы плыли до Владивостока, это долгая история была. Всю дорогу сильно штормило, но отец всегда был увлечен теннисом, а там почему-то, на этом пароходе, был теннисный корт, и он продолжал играть с кем-то в теннис. Капитан этого парохода был замечательно веселым человеком и очень, видимо, любил детей, потому что постоянно пытался меня развлечь. А мне это внимание совершенно не было нужно.

Мы приплыли в Находку в конце марта, но был еще лед в заливе. Шли пешком с чемоданами в город, по льду. И это был первый советский город, который я увидел. А уже в июле того же 1946-го, через несколько месяцев, «Дальстрой» был взорван. Начался пожар, а в трюмах был тротил. Капитан приказал эвакуироваться. Ну, естественно, последним сходил он сам — он знал, что через несколько минут будет взрыв.

Вся команда быстро сошла на берег и укрылась за сопкой около порта. Они остались все в живых, а капитан погиб. Порт в Находке был уничтожен. Говорят, что сотни заключенных, которые занимались разгрузкой, погибли. Есть письмо Берии, адресованное Сталину: доклад о случившемся в Находке с перечислением конкретных разрушений и цифр.

Мы сели в поезд, и я впервые увидел свою новую Родину. Она была в ужасном состоянии, эта страна. Послевоенная разруха, массы людей, ветеранов, искалеченных на войне. Много инвалидов. Дальше была жизнь в Москве.

Саша Соколов и Ольга Матич Саша Соколов и Ольга Матич Фото: russianwriters.berkeley.edu

Ведь мы же эмигранты, мы же знали, что уезжаем навсегда. И кошмар состоит в том, что тебя, наверное, сейчас арестуют. Ты ждешь ареста. Примерно так же, как мой отец, — он ждал ареста всю свою служебную жизнь. Под кроватью у родителей стоял готовый чемодан. Там были свечи, фонарик, одежда, какая-то смена белья. Они вот так жили. Я помню, как исчезали соседи в нашем большом доме на Велозаводской, угол Машиностроения. Исчезали и больше они не появлялись уже. Это был военный дом, там военные жили — генштабовцы.

ОБ ОТЦЕ

Отец был 185 сантиметров роста, крупный, широкая кость. Глаза желтые, крупные, крупная голова, крупный подбородок, скулы вполне выдающиеся, очень красив. Говорили, что он очень хорош. Я помню в детстве, когда он появлялся, скажем, у нас на даче, или мы ехали куда-то в гости, когда гости собирались на даче у нас, или мы ехали на чью-то дачу, в квартире организовывались пиры — и женщины были в тихом восторге. Они очень любили его, он поэтому, собственно говоря, стал дипломатом, потому что нужно было обаивать людей — у него это было. Он умел, он знал, как говорить с людьми. Его подпольная кличка была Дэви. Он был рыжий, рыжий с желтыми глазами. Я не знал, в сущности, кем он был, чем он занимался.

Его не посадили потому, что, видимо, он расположил к себе Берию. Возможно, самого Сталина. Он чем-то выделялся: высокой честностью, исключительностью. Идеологически он был живым воплощением Советской власти. Я не думаю, что он действительно верил в систему, но он умел доказать и показать, что он верит.

В конце концов после многих лет службы в ГРУ молодые офицеры решили от него избавиться. Состоялся заговор на праздновании 9 мая — по-моему, 1969-го года. Он с группой офицеров возвращался из гостей, переходя Смоленскую площадь. Его сбила машина. Он единственный, кто пострадал. То есть это был запланированный наезд. Он провалялся в госпитале два месяца, его собрали просто по частям.

Пока отец был в больнице, состоялся суд офицерской чести, и его уволили из ГРУ за то, что он организовал пьянку офицеров и сам же стал жертвой этой пьянки. Он был абсолютно нетерпимым человеком, требовательным, жестоким. Естественно, его не любили. Если какой-то младший чин просил его разрешения уйти на несколько часов, чтобы, скажем, навестить своего ребенка, отец мог его отпустить с работы, но тут же организовывал слежку и выяснял, действительно ли он пошел к больному сыну или идет к любовнице или в магазин стоять в очереди за каким-то дефицитным товаром.

Отец никогда не плакал, хотя он был очень чувствительным к музыке. Однажды в гостях он сел к роялю и прекрасно играл Шопена. До этого — никогда ничего, а тут — о-па. Он был прекрасно образован с детства, потому что вырос в дворянской семье, его отец и братья отца, его дядья, были невероятно талантливы.

Они все были математики. У них было семейное прозвище: неисправимые отличники. Но отец не ценил своего происхождения, ему это было даже неприятно. Это ведь были 1920-е годы, после революции, надо было строить карьеру, как-то себя показать с хорошей стороны перед новой властью. И поэтому он ушел из своей дворянской семьи, хлопнув дверью.

В то время он был комсомольским секретарем Бауманского института, и на общем собрании института он выступил с отречением от своей семьи. Сказал, что считает, что не принадлежит тому классу людей, а отныне и навсегда с рабочим классом. Его слова не разошлись с делом: закончив институт, он поехал на какое-то время работать в Туркмению, куда-то там на Восток. Просто в литейный цех рабочим. Потом танковая академия в преддверии войны. Люди чувствовали приближение войны, и он решил стать танкистом.

О ЖИЗНИ В СССР

Переезд в СССР стал огромной травмой для меня. Из такой уютной страны как Канада я вдруг оказался лицом к лицу с неблагополучным послевоенным обществом, где царила преступность разного уровня, прежде всего уличная. Мне было тяжело выходить даже во двор погулять. Меня травили ребята с нашего двора, поджигали вещи: свитера там, куртки. Оружие у многих было, пистолеты. Это был Пролетарский район Москвы, там много заводов — завод имени Сталина знаменитый, потом ставший ЗИЛом имени Лихачева.

Отец иногда меня наказывал, это были в основном оплеухи. Мать тоже — тяжелая у нее была рука, сибирская ручка такая. Но потом в один прекрасный день все это кончилось. Я взял в руки стул и, когда отец в очередной раз хотел меня ударить, сказал: «Я сейчас возьму нож и зарежу вас обоих». Все. С этого момента все было тихо — относительно, конечно, тихо.

О ШКОЛЕ

В школе я пользовался успехом и у девочек, и у мальчиков. Стихи мои знали наизусть, я выделывал какие-то смешные штуки, разыгрывал учителей. Притворялся мертвым, вешался в шутку. А до этого я был гадкий утенок. Был такой период в отрочестве, когда я не любил себя в зеркале. Мне казалось, что я никогда не буду достойным своих родителей в смысле внешности, потому что мать была удивительной красоты.

Я писал открытые письма учителям от имени класса — скажем, требовал снизить требовательность, больших прав для себя и для одноклассников. Но это были очень смешные письма. У нас классным руководителем была учительница физики по имени Ирина Борисовна. Я прозвал ее Звериной Барсовной и писал ей письма, которые начинались именно так: «Уважаемая Зверина Барсовна. Я, от имени учеников...»

Саша Соколов (второй слева) Саша Соколов (второй слева) Фото: предоставлено Первым каналом

Она была с большим юмором человек, зачитывала эти послания на собраниях, и класс вообще умирал со смеху. Это были счастливые годы в той школе, где я учился последние два года. Мне очень симпатизировали учителя, и только, наверное, в результате вот этих хороших душевных отношений я закончил школу. Вытянули меня, в общем.

О МАТЕРИ

Я думаю, что какой-то ген мне передался по материнской линии. Ну, мать ведь тоже человек трагических настроений была. Она часто говорила о необходимости самоубийства. Она читала, конечно, всю мировую литературу, она была книгочеем потрясающим. Гоголь был ее любимым писателем, она возила меня специально на Украину, в гоголевские места.

Посещение кладбищ — не только Ваганьковского, но и Симоновского и Новодевичьего — было для меня чем-то вроде домашнего образования. Меня тоже интересовала тема смерти — это ведь самое интересное, что есть в жизни.

О ПСИХБОЛЬНИЦАХ

Там были прекрасные военные врачи. Там не просто кормили, а можно было себе на день вперед выписывать из меню, что ты хочешь на завтрак, обед и ужин. Выбор был колоссальный, я никогда дома так не ел. Там же генералы лежали сумасшедшие всякие, офицеры.

А в настоящем дурдоме, в Кащенко, там был вертеп. Это невероятный какой-то живой театр, где сто человек не имеют права находиться днем в палатах, и они вынуждены метаться в длинном коридоре туда-сюда.

Ты можешь стоять у стены и просто наблюдать за этими людьми, за этими лицами, за их речами. Какие речи! А сколько людей, которые вообще находились там десятилетиями, потому что они были политические. Среди них были, так сказать, пациенты с вялотекущей шизофренией — знаменитый термин.

Внутри любого, я думаю, обычного сумасшедшего дома есть группа лиц, которые более или менее нормальные, они обычно нормальные, но с ними случаются припадки, скажем, буйные, но в общем они нормальные. Это так называемая секретная полиция, которая помогает врачам и медсестрам держать все это заведение в порядке. В первый день ко мне подошел знаменитый сумасшедший Миша Талант, представился, протянул руку, он сказал: ну что, косИм? кОсим? В отличие от врачей он был очень опытный человек и понял, что я ухожу, видимо, от армии.

Он был начальником этой секретной полиции и взял шефство надо мной. Мне дали хорошую пижаму. А он говорит: «Ты будешь с нами, будешь членом нашей организации, и мы тебе выдадим новые тапочки, хорошие».

ОБ ОТКАЗЕ РОДИТЕЛЕЙ ОТ СЫНА

Когда за день-два до отъезда я пошел в австрийское посольство, посол сказал мне, что родители от меня официально отказались. Я даже не знал, что существует такая форма прерывания отношений с родственниками. Они написали просто письмо в ГБ. И сестра тоже отказалась от меня как от брата.

Я понимал, что так, может быть, для них лучше — люди в то время боялись репрессий, стольких замели. Моего деда сослали на поселение в Сибирь, он блестящий совершенно математик был, главный инженер Тульского оружейного завода, между прочим, занимался баллистикой. Он умер в Сибири в 1938 году. Поэтому я никогда не писал им, никогда не звонил в Москву и не писал никому, потому что я не хотел подводить людей — все же прослушивалось.

О ДРУЖБЕ

С интернетом, по сути дела, эмиграция кончилась, потому что можно смотреть все концерты, все события — глазами других людей, но все же. Жизнь очень изменилась в этом смысле. Меня называют одиноким волком, потому что я не умею дружить. По-моему, Таня Толстая где-то об этом сказала в интервью. Но я действительно не умею дружить, потому что дружба обременяет. Дружбу надо же поддерживать, это требует внимания.

Я никогда не стремился к какому-то массовому общению. У меня друзей — раз, два и обчелся, настоящих друзей за всю жизнь было ну три человека или четыре. По переписке тоже можно дружить. Конечно, мы переписываемся. Но я самодостаточен, мне не нужно. Есть же книги, в конце концов, есть какие-то интересные вещи в интернете.

Саша Соколов Саша Соколов Фото: предоставлено Татьяной Ретивовой

Да я на самом деле не умею быть близким кому-либо, близким по-настоящему. У меня есть несколько настоящих друзей, но я понимаю, что они ко мне лучше относятся, чем я к ним. Мой градус отношения к ним невысок, хотя с ними пройдено много с детства, с отрочества. Я не чувствую, что достоин, что ли, таких чувств с их стороны, благородных каких-то жестов, поступков.

О СТИЛЕ

Я что-то пишу, но не публикую этого. Ну вот «Триптих» — результат лет работы. Какие-то страницы «Триптиха» — это, я думаю, лучшие страницы из всего, что я написал. Особенно «Газибо». А с годами, это общеизвестно, растет требовательность к себе. И Толстой писал, скажем, 20 вариантов одной страницы. А я, наверное, еще более строгий ценитель себя или критик.

Все те впечатления, которые я получил, надеюсь, мне удастся изложить. Но для того, чтобы все это изложить, нужно сотворить форму совершенно новую — для меня новую. И вот я годами занимаюсь этим. Я же никогда не повторяюсь, мне неинтересно. Мне нужна каждый раз новая форма, новый звук, новая музыка. Приходится чуть ли не изобретать язык новый.

Известное выражение: хороший писатель — это не тот, который написал хорошие книги, а тот, который написал хорошие книги и не написал плохих. То есть не опубликовал их. Когда я вижу, что уровень недостаточно для меня высокий, я просто не могу это печатать.

Что мне вообще хотелось в начале, так сказать, моей писательской деятельности? Я думал, что есть великие книги, кто-то говорит, что их 30, кто-то говорит — 40. Я насчитал примерно 40. Мы все эти книги изучали на факультете журналистики. Примерно тот же список в американских университетах. Какой-нибудь «Моби Дик», Джойс. Но мне всегда казалось, что в этом списке отсутствуют действительно лучшие книги — это, конечно, Библия, Новый Завет. Авторы Нового Завета — сколько они написали? Вот кто-то написал 20 страниц, а кто-то 40 — и все. Вот так нужно писать. Там не выкинешь слова, а беда прозы в том, что в ней, мне кажется, 90 процентов слов — лишние совершенно.

Кьеркегор на вопрос, какое ваше любимое занятие, отвечал: думать. Думать, накапливать опыт, философствовать наедине или в течение каких-то разговоров. Это все сохраняется в сердце и в голове. И на бумаге тоже, конечно. Нельзя не писать. Невозможно, это дурная привычка с детских лет.

Я всегда стараюсь повысить планку. Поэтому это будет что-то совершенно другое. Конечно, там не будет сюжета, как нету в других моих текстах. И мне удается, в общем, выйти на какой-то высокий уровень, насколько я понимаю. Но никогда не знаешь, потому что меняется восприятие собственных сочинений. Ведь тексты вообще очень подвижны, они меняются, как амебы, по форме. Иногда читаешь кого-то — скажем, Бунина — и видишь, что да, прекрасно. А потом ты берешь через месяц, через два тот же самый текст — и как-то не чувствуешь ничего от этого. Точно так же и меняется отношение к собственным рукописям. Ты думаешь, что это вот здорово, а потом слышишь отзыв, который обескураживает.

Скажем, «Триптих» многие люди совершенно не поняли. А я знаю, что это хорошо. Главное — понимание того, как нужно читать этот текст: это же музыкально все. А люди, даже образованные, даже интеллектуалы, многие просто не умеют читать — они не слышат музыки текста. А для меня это самое важное.

У меня же был с детства музыкальный слух, абсолютный слух. Я хорошо пел. Меня даже приглашали в хор мальчиков Большого театра, но я отказался, потому что неудобно перед друзьями, одноклассниками, будут говорить: вон певчая птичка, дескать. Я действительно язык хорошо слышу. Я ведь пишу по звуку.

Саша Соколов Саша Соколов Фото: предоставлено Первым каналом

Я сочетаю слова. Когда вижу, что слова не сочетаются, я просто не использую эту пару или тройку слов. Они должны как-то перекликаться между собой — не только по смыслу, но и по звуку. Это напоминает, видимо, такую композиторскую работу. Наверное, я мог бы быть композитором, если бы родился где-то в музыкальной стране, хотя Россия, конечно, музыкальная страна. А если бы я вырос, скажем, в Австрии, то, наверное, стал бы классическим композитором, симфоническую музыку писал бы. Язык — это же музыка, данная нам свыше, но мы этого часто не ценим.

О КАНАДЕ

Я всегда знал, что уеду из Советского Союза. Просто вектор у меня мог быть другой. Если бы я учил по-настоящему испанский, то я бы, скажем, жил сейчас в Буэнос-Айресе, а не в Канаде. Но я всегда хотел жить за границей, быть гражданином мира. И мне это удалось. Но я патриот все-таки все равно.

Канада, хотя я жил много лет в других странах, всегда сияла вдали, манила. Просто я знал, что здесь хорошо — лучше, чем в других местах. Моя жизнь ведь связана с лыжами. И я знал, что это зимняя страна. Я здесь родился и хочу умереть здесь же.

Хотя не знаю, но в России мне тоже пожить хочется сейчас. Я бы поехал. Но это значит начинать все с нуля. Сколько раз вообще можно переезжать уже? Я потерял счет адресам. Не смогу вспомнить, в скольких местах в своей жизни я обретался. Их сотни, включая какие-то углы, комнаты. Смысла уже нет ездить. Я уже полон впечатлений.

О СМЕРТИ

Я хочу жить и умереть в Канаде. Здесь удобно, здесь хороший похоронный бизнес и, так сказать, все хорошо будет. Легко. Главное, чтобы не хоронили по русскому обычаю: с духовым оркестром, вот это вот самое страшное, что может быть. Лежать в открытом гробу, чтобы на тебя все приходили и смотрели. А ты в таком положении. Это хуже, чем голым быть на публике, — страшная вещь. Смотрят, плачут — не нужно ничего. Я сказал Марлин: только кремация — все, никаких там похорон, ничего не надо.

Я боюсь своего открытого гроба, потому что мне стыдно даже думать о том, что я могу оказаться в таком ничтожном положении. Какой-то это уже не ты. Это вообще какое-то тело, а душа-то уже там.

О ВЕРЕ

Я вырос в христианской стране, на Святой Руси. У меня просто выбора не было, я сложился как христианин, но вот в церковь не хожу. Но все равно, мне кажется, я мыслю христианскими категориями. И это было совершенно естественно, когда я начал читать Новый Завет. Все совпадало — это мое отношение к действительности. Так надо жить, — думал я, читая Евангелие. Потому что я знал уже, что я так в принципе и живу. Ну, бывают, конечно, какие-то вещи. Заповедь Иисуса: если ты хочешь следовать за мной, оставь своих родителей, родных, раздай имущество бедным — и следуй за мной. Все. Вот это для меня.

Фильм «Саша Соколов. Последний русский писатель» можно посмотреть здесь


Понравиласть статья? Жми лайк или расскажи своим друзьям!
Теги к новости:
Комментарии
Добавить комментарий
Похожие новости:
01.07.2019
Полный текст — 9 стр., 27.08.2015 Соколов Саша Эссе, выступления Саша Соколов Эссе, выступления - Открыв - распахнув
21.05.2019
На музыкальном портале Зайцев.нет Вы можете бесплатно скачать и слушать онлайн песни Александра Соколова в формате mp3. Лучшая музыкальная
30.12.2018
Саша Соколов (Александр Всеволодович Соколов) — русский писатель. Родился 6 ноября 1943 года в Оттаве, где его отец служил помощником военного
26.12.2018
Об этом писателе нет информации в нашей базе, но мы работаем над этим. Книги автора Александр Соколов Саша Соколов (Александр
выбрать фон